Неоформленная независимость Тибета

Новый период не означал смены старых проблем новыми. Просто новые прибавились к старым. В Тибете сохранились все противоречия, имевшиеся на протяжении многих веков: отсутствие единства между провинциями Цзан и Уй; недоверие и соперничество духовенства и светской аристократии; архаичная система управления; отсталость, раздробленность, изолированность; эпидемии; неоформленный международный статус и притязания Китая. А новым было то? что теперь тибетцы ясно осознали свою национальную обособленность и стали последовательно бороться за обретение независимости и возможность отложиться от Китая, поняв, что для этого нужны определенные изменения в жизни страны и ее управлении.

Камнем преткновения между Тибетом и Китаем на конференции в Симле был вопрос о границах. Китайское руководство никак не могло согласиться с тем, чтобы районы Кхама и Амдо, еще во времена императора Сюанье отошедшие к «внутренним» областям Китая, были присоединены к территориям, управляемым Лхасой, Правительство же Далай-ламы, в свою очередь, не хотело и слушать о том, чтобы области, где проживают тибетцы, принадлежали к китайским провинциям. Наиболее резко зто взаимное непонимание проявилось в Кхаме. После Симлы военные стычки, спорадически вспыхивавшие там, вылились в настоящую необъявленную войну.

Для войны нужна была армия. История тибетских вооруженных сил проста. Много веков (после распада империи в IX в.) их вообще не было, если иметь в виду единую армию, а не отряды отдельных князей и монастырей. Первый тибетский военный отряд был организован после тибетско-непальской войны 1792 г. в составе тибетско-китайской армии, из которой он в 1846 г. выделился. К 1913 г. в него входило примерно 3000 бойцов, не очень обученных, не очень хорошо вооруженных, не очень молодых, а иногда и просто дряхлых [Goldstein 1989, 66].

Современная Лхаса

Далай-лама, к этому времени посетивший Монголию, Китай и Индию и повидавший окружающий мир, стал предпринимать разнообразные нововведения, призванные вывести Тибет на дорогу прогресса. Например, он запретил приветствие высовыванием языка и почесыванием низа спины как отсталое и дискредитирующее тибетцев в глазах иностранцев. Но главное — поняв, что никакая из мировых держав не собирается спасать Тибет, он начал реорганизовывать и увеличивать армию. Он поднял ее численность до 4000 человек. Поделил на пять полков. Командующим поставил своего молодого и энергичного сподвижника Царона. Царон был неординарной фигурой. Он происходил из бедной семьи. Сблизился с Далай-ламой в Монголии, будучи слугой одного из членов его свиты. Все в Тибете знали о его подвиге, когда он задержал на переправе китайские войска, преследовавшие Далай-ламу, бежавшего в Индию. Другого замечательного военного, Чамба-Тэндара, Далай-лама назначил губернатором с широкими полномочиями в Кхам. Тэндар должен был организовать военное сопротивление китайским войскам силами тибетской армии и местной милиции.

Все это привело к первым успехам. Тибетцы значительно потеснили китайцев в Кхаме. Они заняли Чамдо и отбросили китайскую армию за Янцзы в ее верховьях. Им очень хотелось задержать китайцев там и даже теснить дальше, освобождая районы так называемого Внутреннего Тибета. Но это было не так просто. Тибетцам не хватало сил, а главное — средств. Содержать большую воюющую армию бедному государству было тяжело. Далай-лама обратился к британскому правительству с просьбой оказать давление на китайское руководство, с тем чтобы оно подписало Симлскую конвенцию, а также помочь тибетцам вооружением. Но Британии было уже не до Тибета, она вступила в «большую» войну — Первую мировую. Кроме того, она, как всегда, хотела избежать прямой военной помощи Тибету и конфликта с Китаем. Поэтому английские власти лишь обратились с призывом к двум сторонам воздержаться от боевых действий и предложили Тибету послать четырех юношей в Лондон для получения образования, а небольшой группе военных пройти обучение в Гьянцзе. Конечно, это была не та помощь, которую ждали в Тибете. Далай-лама, возлагавший большие надежды на британское правительство, испытал глубокое разочарование. В 1918 г. Лхаса была вынуждена пойти на перемирие с Китаем на условиях установления границы примерно там, где она проходила при цинах.

Судя по имеющимся описаниям, начавшиеся попытки модернизации тибетского общества совсем не затрагивали его духовную жизнь. Главные ориентиры и истины в этой области были все так же незыблемы. Человек вообще отличается умением причудливым образом сопрягать и гармонично соединять самые современные знания и самые черные суеверия. Но тибетцы в этом — особенные мастера. Никогда в истории тибетской мысли не было идеи, похожей на теодицею христианства — богооправдание, снятие с него ответственности за существование зла на земле, тогда как христианская церковь очень страдала из-за нее: люди разуверялись в своем боге и отходили от него. Тибетцы же никогда ни в чем не винили своих богов. И совсем не потому, что главным «регулятором» добра и зла на земле является, по буддийским представлениям, карма. Тибетцы верят в будд и бодхисаттв, в их могущество. Боги для них были и остаются оплотом веры.

Читать главу Пантеон тибетского буддизма.

Но вернемся к нашему повествованию. Тибет продолжал попытки изменить свое положение. К 1920 г. Британия все-таки решила активизировать политику в Тибете, тем более что Первая мировая война уже кончилась. В Лхасу приехал Чарльз Белл. Он был представителем Британии в Сиккиме и имел давнишние связи с Лхасой. Белл был из той редкой породы людей XIX в., которые, будучи чиновниками европейских государств, осуществлявших «покровительствующую» политику по отношению к странам Азии, проникались настоящей любовью и уважением к народам этих стран и — самое главное — пониманием действительных проблем и стремлением помочь в их решении. Он написал много книг о Тибете, был глубоким знатоком его. Но самое существенное заключается в том, что он сумел расположить к себе Далай-ламу и некоторых его приближенных. На протяжении года Белл постоянно встречался с тибетским лидером, убеждая его в том, что только модернизация жизни, увеличение армии, реформа и укрепление власти могут вывести Лхасу из того положения, в котором онз, находится. Вместе с тем английский посланник настойчиво призывал и собственное правительство проводить более осмысленную и активную политику по отношению к Тибету.

Его ли усилия, изменение ли в действиях английских властей, поиски ли самого Далай-ламы, общие ли настроения тибетского народа, слабость ли Китая, а скорее всего всё вкупе вновь повернуло тибетскую политику лицом к Британии. Началось снабжение тибетской армии английским вооружением. Тибетские офицеры стали проходить подготовку у англичан в Гьянцзе и Индии. Из Гьянцзе в Лхасу протянули телеграфную линию. Приступили к геологическим изысканиям в Центральном Тибете. Началась постройка гидроэлектростанции. Открылась английская школа в Гьянцзе. Под началом сиккимских офицеров была организована полиция.

Изменения и нововведения были настолько незначительны, что не дают оснований говорить о широкой модернизации. Но даже они вызвали целую бурю в тибетском обществе. Никогда не бывшее единым, оно раскололось теперь по «английскому вопросу». Одни ученые пишут, что в Тибете сложились три силы: группа молодых прогрессивных военных, ультраконсервативное монашество главных гэлугпаских монастырей и умеренно консервативное чиновничество посередине [Goldstein 1989, 89-92]. Другие утверждают, что они не были ни консервативными, ни прогрессивными, а различались только своими прокитайскими или проанглийскими настроениями [Richardson 1962, 136]. Есть и третьи. Они говорят о том, что партии и группировки — фикция, что внутренняя борьба была борьбой за власть и влияние, что вся тибетская элита была заинтересована лишь в сохранении существующей системы и религии, но что за последние двадцать лет правления Тринадцатого далай-ламы достижение этой цели стало сопрягаться с идеей национальной самостоятельности, приведшей к борьбе за независимость [Richardson 1962, 138]. Не берусь спорить с исследователями, глубоко изучавшими проблему, но мне кажется, события говорят сами за себя.

Нововведения и английские веяния раздражали монахов, особенно пожилых и высокопоставленных. Брюки, шляпы, стриженые волосы, сладкий чай в ресторанчиках выводили их из себя. Возможно, они смирились бы, если бы все это было полезно им самим. Но в том-то и дело, что брюки и шляпы именно им несли страшную угрозу. Они были знаками появления новой силы, подрывавшей их власть. Их носили молодые, энергичные юноши, обучившиеся новым премудростям  — стрелять из пушек, пользоваться телеграфом, заводить динамо-машину, — гордые своими знаниями, ждущие быстрых побед, верящие в свою счастливую звезду и не собиравшиеся никому подчиняться, ну, может быть, только Далай-ламе. Многие были выходцами из низов, другие принадлежали к народностям, долго жившим под английским правлением — сиккимцам, непальцам, т.е. не связанным разнообразными клановыми путами, через которые можно было бы оказывать на них влияние. Нет, никакого сладу с ними не было, тем более что их поддерживал сам Далай-лама. А раз ими нельзя было управлять, значит, их нужно было убрать. Старые и опытные церковники — настоятели крупных монастырей, советники Далай-ламы, члены правительства стали ждать удобного случая.

Антианглийские настроения распространялись быстро. Понятно, что особенно сильны они были в Лхасе. На улицах распевали шутливые песенки, высмеивающие английские «штучки». Тех, кто придерживался новой моды, обзывали обезьянками. То там, то сям рождались слухи о скором нападении англичан. В воздухе носилось что-то тревожное. Чиновники даже стали опасаться за жизнь членов английской миссии. Наиболее остро неприятие всего нового и английского выразилось в столкновениях между монахами и армией. Именно монахи теряли власть, и именно армия ее получала. Она быстро росла. Вооружалась. Кроме того, на ее содержание нужны были большие деньги. Откуда их взять? Ясно, что отнимут у других. Конфликты происходили непрерывно. То кто-то кому-то не уступил дорогу. То кто-то кого-то оскорбил. Наконец, произошел первый крупный инцидент, пошатнувший положение армейских офицеров.

Сразу после новогодних празднеств 1921 г. в Национальной ассамблее обсуждался вопрос об армии. Царон предлагал увеличить ее до 15 тыс. человек. Монахи были против. «Даже армия в 20 000 человек не сможет удержать китайцев, если они нападут, когда их внутренние волнения улягутся. Но если Китай вторгнется в Тибет, каждый монах и крестьянин будет бороться до последнего. Да и британское правительство должно помочь нам», — говорил высокопоставленный тибетский чиновник, выражая мнение многих [Goldstein 1989, 94]. Тибетские офицеры, готовые объяснять, доказывать и бороться, пришли в волнение, оттого что никого из них на Ассамблею не пригласили. Семеро из них направились прямо на заседание. Они потребовали объяснить, почему их лишили права участвовать в решении вопроса о будущем армии, командирами которой они являются. Разговор вышел шумный, но мирный. Офицеры, хоть и взволнованные и недовольные, ушли.

Однако Далай-ламе о произошедшем было доложено в ином свете. Старинный советник и приближенный Далай-ламы Доньерченмо-Тэмбадаргья по прозвищу «Ара-гапо» («Белая борода») рассказал ему, что проанглийски настроенные молодые офицеры вышли из повиновения и с оружием в руках явились на Ассамб- лею. Они угрожали убить всех ее членов, и Ассамблею пришлось прервать. Ара-гапо хорошо знал, что Далай-лама хочет реформ, но не ограничения своей власти. А Далай-лама призадумался. Он понял, что сильная армия может быть опасной не только для Ассамблеи.

Были и такие инциденты, когда армия выигрывала, оказывая прямую поддержку Далай-ламе. Дацан Лосэлинг в монастыре Дрепунг давно вызывал недовольство Далай-ламы. Он считал монастырь прокитайским, так как многие монахи там были из областей Кхама, находившихся под управлением китайских властей. В свое время лосэлингцы прятали китайского амбаня, отказывались посылать монахов воевать с китайской армией. Поэтому, когда весной 1921 г. в Лосэлинге поднялись волнения по поводу спорных землевладений, тибетское правительство немедленно использовало этот случай и арестовало зачинщиков.

Толпа в несколько тысяч монахов двинулась в летний дворец Далай-ламы Норбулинку, чтобы потребовать освобождения своих лидеров. Далай-лама не вышел к ним. Он был смелым, но благоразумным человеком. Тогда разъяренные лосэлингцы устроили погром: разоружили охрану, ломали деревья, кричали и испражнялись. К вечеру их пыл угас, и они вернулись в свой монастырь. Тут-то их и осадила армия. Осада длилась долго, переговоры были нелегкими. В конце концов, никем не поддержанные, лосэлингцы были вынуждены выдать своих главарей. Шестьдесят человек было арестовано, бежавшие выловлены. А Далай-лама снова призадумался. Он понял, что армия может быть не только опасной, но и полезной, причем как во внешней, так и во внутренней борьбе.

Попытки укрепить центральную власть и армию привели к другому драматическому событию, многое предопределившему в судьбе Тибета — побегу Девятого панчен-ламы. Все пишут, что Панчен-лама был человеком мягким, покладистым в отличие от волевого и жесткого Далай-ламы. Но и у мягкого человека могут сдать нервы, когда увеличивают налоги на его владения. А именно такое решение было принято центральным правительством в начале 1920-х годов в связи с необходимостью модернизации армии и покрытия прежних военных расходов. Ни просьбы, ни протесты Панчен-ламе, привыкшему к относительной независимости, не помогли.

В 1923 г. ему пришлось «уехать, — как он писал, — на короткое время и в неизвестном направлении, чтобы искать помощи у „милостынедателей" Кхама и Монголии и сбора для пожертвований у прочих буддистов» [Goldstein 1989, 115]. Конечно, он бежал не для того, чтобы собирать пожертвования, хотя практика сбора денег у монголов на нужды тибетской церкви была широко распространена на протяжении многих веков и крыша не одного тибетского храма сияет монгольским золотом. Он бежал искать защиты и поддержки, и не столько у монголов и кхамцев, сколько у китайцев. Он мечтал, получив такую поддержку, вернуться к старому положению вещей.

Но, оказавшись в Китае, Панчен-лама превратился в заложника. Китай не собирался выпускать его — это была козырная карта, и он хотел ее использовать в нужный момент и с максимальной пользой, например, сделать его главой Тибета. А пока — угрожать ее наличием. Лхаса же потеряла к Панчен-ламе всякое доверие, боясь, что для восстановления своих позиций он приведет китайские войска. «Мягкий, несчастный, учтивый Панчен стал центром бесконечных интриг» [Richardson 1962, 128], так и не выбравшись из которых он умер в 1937 г. на самой границе Тибета — в Джекундо.

Когда слабая страна находится в орбите интересов двух сильных соседей, она вынуждена или выбирать одну сторону и полностью принимать ее «руководство», или, если она хочет сохранить какую-то самостоятельность, постоянно маневрировать между ними. В своем политическом завещании, написанном в 1931 г., Тринадцатый далай-лама советовал Тибету иметь дружественные отношения и с Китаем, и с Британией, обладавшими сильными армиями [Richardson 1962, 132]. Но дружить с двумя соперниками в равной степени очень трудно. Поэтому в годы своей фактической независимости Тибет постоянно испытывал крен то в одну, то в другую сторону — так он пытался сохранить баланс. К 1924 г., как видно, «английский крен» закончился.

В мае 1924 г. в Лхасе произошел, казалось бы, заурядный эпизод — драка между солдатами и полицейскими. Но результаты этого эпизода были сокрушительны. В драке один полицейский был убит. Армейские и полицейские начальники в это время участвовали в совместной пирушке, и когда пришла весть о столкновении, все уже были сильно навеселе. Наверное, поэтому требования начальника полиции Ладэнла к Царону наказать виновных были особенно настойчивыми. Поэтому же и Царон среагировал немедленно и энергично. Недовольный тем, что его подопечные дискредитируют армию и дают в руки врагам козыри против него, он приказал тому, кто убил полицейского, отрезать ногу, а тому, кто помогал ему, — ухо. Первый неожиданно умер. Тогда его голову и тело выставили на базарной площади в центре Лхасы. Ин- цидент, казалось бы, был исчерпан. Во всяком случае, полицейские довольны.

Но не тут-то было. Далай-лама, увидевший (не без помощи «Белой бороды» Ара-гапо и других своих советников-монахов) в этом эпизоде пример неповиновения власти, только что запретившей отрезание членов тела в качестве наказания, приказал дать делу ход. Ара-гапо потребовал объяснений от Царона. Тот отказался. Ара-гапо доложил, что армия вышла из повиновения. Взволнованные таким исходом дела, армейские и полицейские командиры собрались и написали петицию Далай-ламе с просьбой простить Царона. Передавать эту петицию Далай-ламе никто из сановников не хотел. Все это время офицеры собирались, возмущались, высказывали различные мнения, например о том, что неплохо было бы удушить Ара-гапо или сделать главой государства Царона, а Далай-ламе оставить лишь церковную власть. Один из офицеров, племянник Далай-ламы, не выдержал напряжения и донес обо всем дяде. Волнения были расценены как заговор против существующей власти. Царон бежал в Индию. Другие офицеры наказаны. Численность армии уменьшена.

Так попытки модернизации армии и укрепления власти в Тибете были сведены на нет. Далай-лама был вынужден демонстрировать свою независимость от британской политики. Он принимал китайские посольства без уведомления англичан. Намекал им, что готов вступать в договоренности с Китаем без вмешательства британской стороны. Но все это не принесло ощутимых результатов.

Кто теперь может возразить против того, что отрезавший солдату уши Царон был сторонником прогресса, а поборник законов Ара-гапо — представителем консервативных сил? В Тибете были различные группы людей, преследовавшие те или иные интересы. Возможно, их нельзя назвать партиями. Но именно они отражали те «тектонические» сдвиги, которые происходили в тибетском обществе, и именно их борьба определила дальнейший путь его развития.

Однако самой трагической фигурой в этих противоречивых обстоятельствах оказался, безусловно, Далай-лама. Он был умным, волевым и мужественным человеком, обладал широкими взглядами на мир, умел принимать жесткие решения, интриговать, учиться на своих и чужих ошибках, отступать и добиваться своего, строго наказывать виновных и щедро награждать заслуженных. Все свои таланты и ум он отдал достижению главной цели — независимости Тибета. За годы своей драматической судьбы Далай-лама стал большим политиком. Я уверена, что он родился в нужный час и в нужном месте. Не его вина, что Тибет не был готов отстоять свою независимость, а его соседи — кто не захотел, а кто не смог — обеспечить эту независимость. Далай-лама умер в 1933 г., оставив страну на перепутье.

Читать далее: Между Далай-ламами — между эпохами